Ася Анистратенко

Грише Певзнеру

Эльза плачет печальная дева кувшин обхватив у ручья там где ива касается пальцами зеркала и водомерка медлит в ее тени

Эльза плачет о том что красиво что солнце играет последними бликами что этот мир предсказуемо катится и ничего нельзя изменить

Эльза плачет о том что концепция мячика мяч как идея возможен но нет не случилось и мячика не упустить не поймать ни с какой стороны

Эльза плачет о том что и не дал бог мальчика а если б дал то сгодился бы мальчик на службу хорошие мальчики вечно полезны и кратко кому-то нужны

Эльза плачет о будущем в прошлом о будущем будущем о конъюнктиве где всё будто кубики сложено просто но стоит толкнуть

Всё как рассыпется как разлетится поскачет с невиданным грохотом дело каких-то секунд а не то чтобы даже минут

Кубики будут лететь далеко до границ ее плоской вселенной до кромки небесной до синего края покатой земли

Вот и плачет безумная Эльза о том что уже закрываются двери проходим не держим вагон голубой и уходит в Фили

Только Фили запечатаны будто иголка в яйце в дуремаровой банке пиявки прилипли и смотрят безглазо молчат

Эти Фили будто яблоко в воске снаружи такое как надо а то что внутри нам пытается втюхать услужливый чат

Серая цапля стоит по колено овечка пасется на склоне и лебедь плывет по стеклу этой темной безликой воды

Мерзнет усталая Эльза и надо бы плакать но холодно плакать и слезы усталые сохнут оставив дорожки следы

Слезы о том что могли бы забыли бы или забили бы в общем с собой бы уже не несли не тащили на горьких горбах

И нарушает идиллию только застывший меж небом и твердью бока раздувая спешащий куда-то но нет дойчебан

выйди из моря ундина моя о выйди
только пригнись чтоб в тебя не влетела фрисби
чтобы воланом не стукнули ли мячом
маткота боги и пляжного волейбола
прыгающие у кромки не зная боли
сна или отдыха все-то им нипочем

выйди где берег стынет разгоряченный
стал фиолетовым синий и сразу чёрный
жёлтый и черный повсюду узор теней
выйди вся в каплях выйди в соленых брызгах
ты мне дороже смерти яснее жизни
мокрой футболки ближе прижмись ко мне

наши с тобой отцы были так похожи
что-то в глазах этих выпуклых в тоне кожи
мы ашкеназы шило в чужом мешке
или заноза в пальце слизняк в салате
мы выбиваемся всюду как вот те нате
мы обнимаемся мокрые на песке

в этом затишье между вчера и завтра
мы оказались пойманными внезапно
что же пойдем играть тель-авивский джаз
каждый сидящий в кафешке под звук сирены
адреналиновый джанки обыкновенный
каждый встречается здесь как в последний раз

в городе белом коричневом смуглом томном
линии улиц как линии на ладони
тонкие хрупкие тикают и слегка
гладят тебя по щекам по бедру не охай
это собачий хвост задевает походя
а представляешь что соскочил с крючка

взял и уехал карту сменил на карту
вырвался взвился будто какой Икар ты
и не стреляет никто не горит нигде
пляжным богам не положены автоматы
новости просто новости скучноваты
дети имеют привычки простых детей

адреналиновый джанки без новой дозы
вдруг отошел от раздачи засел за прозу
а в мемуарах с тобой говорит оно
сердце готовое сразу ко всем исходам
ужин любой собирая как новогодний
и как последнюю трапезу заодно

сердце мое я сгораю под этим небом
как перегретая в южном рассоле нерпа
ты слишком бледный мне говорит сосед
но тем сильнее лупит любая пуля
бит из сабвуфера гомон бессонных улиц
а представляешь на них бы вернулись все

Звездолет случайно упал на чужую планету,
Населенную кактусами и говорящими головами.
Кактусы колются, головы раздают советы,
Неважно, что им вопросы не задавали.

Начинают со слов «Очевидно, что…» и «вы не знаете? Странно…»,
На губах зелёных вскипают и лопаются пузыри,
А ты стоишь в ботинках по три космокилограмма,
И шлем запотел, в конденсате весь изнутри.

Гравитация неприятная. Воздух — почти как дома.
Аборигены шевелятся, подползают, бодают, бубнят:
«А на нашей станции был такой случай…», — о, как знакомо,
Как в любой галактике, честное слово, как все подряд,

Бодро цитируют книги, песни, соседей, как будто
Тебе поможет сам факт чьей-то похожей истории.
А ты — ну что ты там делаешь. Берешь пробы грунта,
Проверяешь опытные ростки в лаборатории,

И конечно, надо за инструменты и всё ремонтировать,
А потом уносить ноги из мира подробных слёз.
А они всё спешат тебя наскоро инструктировать
И заодно возвыситься, так устроен биоценоз.

А ты сделаешь вот что, ты вернешься в свою кабину,
Наглухо, как в безвоздушке, задраишь люки,
Опустишь щиты, заглушишь экраны, чтобы не видно,
Чтобы не слышно ни слова, ни единого звука,

Сядешь у коммуникатора, монохромного, непобедимого,
В крепком железном кожухе и цветных огоньках,
И наберёшь туда סבא יקר, grandpa dear,
Милый дедушка — на доступных тебе языках.

И чуть спустя, не сразу, когда к закату, —
Светило коснется края, тени потянутся по пустыне, —
Звездолетчик другой ответит тебе как надо,
На экране, пароль и отзыв, словами простыми.

некоторые стихотворения просто не надо писать.
подходишь к нему такой с окситоцином наперевес,
плотный и бодрый, как докторская колбаса,
пренебречь: возраст, пренебречь: морщины и лишний вес.
вот кошечка бя-бя-бя, вот деточка му-му-му!
потом остываешь: кому же это, кому?
кто над ним умилится, смайликов призовёт,
«до мурашек…», там, «улыбнуло!» — весь КВН.
престарелый любитель поэзии из города Н.?
этот может, только вперёд.
но у нас же принято стихом разбивать окно.
интеллектом закручивать: фу-фу, банальность, клише.
а простейшая лирика — ну и кому оно?
кошечка му-му-му? да ладно. туше.
поменяем фильтр в инстаграме. в холодных тонах
детали видней, отстраненность архиважна,
и на переднем плане стоит человек-мудак, —
без него в отстраненных стихах никак.
он страдал, но смотрел философски, был против и за,
стыд ему выедал глаза, ой, выедал глаза,
но ништо, все не выел. вот, пишет, и от души.
тем более новости очень не хороши.
на переднем плане — тщета, пустота и тлен.
престарелый любитель поэзии из города Н.
поперхнется, а нам как бы и надо того.
на переднем плане, — короче, читайте его.
я его вообще бы выкрутил бы в чб.
но что сказать о себе?
что я хотел и почему в стихах?
что-то такое было, куда ушло?
лето идет по накатанной, погода отменно плоха.
о новостях не будем, там это, добро и зло,
а про добро и зло еще хуже, чем про котят.
хорошо, но что остается? про листья, как шелестят?
про волны, которые катятца, безмятежные, катятца?
из последнего смысла вышагнул, как на песке из штанов.
эту луковицу можно очищать без конца,
эта песня умеет быть вечной. пойди ознакомься с волной,
без посредников, напрямую. плавки и полотенце.
ничего другого не нужно. и можно без текста.
и пока у нас есть батарейка, в кармане пачка и в сердце Цой…
иди окунись, короче, умой лицо.
…престарелый любитель поэзии (город вообще любой),
обнимаю тебя. я скоро буду тобой.

за хорошим-хорошим
сразу едет плохое:
на кривой колымаге
дергается ступица.
гость, конечно, непрошен,
лихо мое лихое,
ободы из бумаги —
порваться да оступиться,

опечататься — эх,
оговориться обо,
ложку нести к обеду,
опустить и забыть.
так и вихляется — смех —
в колее вяловатый обод,
едет оно, поедет,
дверь, что ли, мне закрыть,

не допустить на двор жуть,
ворота попереставить,
заговорить ставни,
замазать слюду в окне.
а оно ухает — уть-уть! —
и вдруг перестанет,
и от этого станет
еще страшней.

черт с тобой, заходи прямо,
горе мое ты лихо,
давай тебя посчитаем,
учтем по частям:
с непарными ты руками,
ряженая шутиха,
румяная-несмешная,
одета к дурным вестям.

обниму тебя, бедную, —
тревоги-заботы-боли, —
выйдем-ка за ворота, —
что там у нас вдали?
кто за тобой там едет?
давай хорошее, что ли.
давай загадаем: что-то
хорошее к нам пылит.

Крапчатый мир, то оспины, то веснушки, —
Глянул и не понимаешь, где ты и с кем.
Тварь ли дрожащая, птица ли ты вспорхнувшая,
Не говорящая ни на одном языке,
Заяц, бегущий наперерез машине
Краем большого поля по бороздам, —
Мы были маленькие, мы стали большие,
Будем опять маленькие, когда

Будем опять хрупкие и смешливые,
Лёгкие, как накуренные балды,
Будем крутиться, как крутятся в точке слива
Пенные островки на юле воды, —
Как повезет, хорошо бы без страха дикого.
Ну а пока — борьба за сходимость смет
И привилегия тосковать по великому,
Яростно выживая в тот же момент,

Ну а пока — набекрень, навзрыд, утомительно,
Горестно, горько, и спорно, и тяжело,
Словно несёшь станционного сам смотрителя,
И пионера, и девушку, и весло,
И поселенцев с Герцлем и Жаботинским,
И вековое дерево, что молчком
Прячет в себе терракотовую картинку —
Спины верблюдов, плывущие над песком.

Я просто так сказала, а слово вылетело,
И неизвестно, шляется с кем и где,
Как вставший на ноги голем, любовно вылепленный,
В шапочке и поевший в родном гнезде.

Дети нашли казу.
Дети нашли казу, и двору кабзда.
Дети рождают звук.
Звук раздается повсюду, как «аз воздам»,
Множится сам собой,
Радуясь то ли себе, то ли гопоте.
Дети бегут гурьбой,
Эхо лениво отскакивает от стен

В жаркой среде среды,
Липкой и жаркой среды перед четвергом,
Где ни глотка воды
И невозможно задуматься о другом,
Звук выедает мозг,
Дети вопят, мы замерли за стеной.
Это придумал Босх.
Но ничего, не страшно, побудь со мной.

Дети нашли казу, —
Лучше, чем пулемет или мотоцикл.
Мы подождем внизу,
Где от цикады вечное цыцыцы,
Мы посидим в тени,
Мы привыкаем к ужасу за окном,
Лето в ушах звенит
Тысячей способов этим июльским днём,

Вот, например, казу,
Вот бас-гитара в невидимом усилке,
Вот комариный зуд
Красными инфраметками на руке,
Вот невозможный звук, —
Надо бы как-то уже перестать о нём, —
Время придумал Мунк,
Мы в уголке картины, смотри, живём.

— Для любовной поэзии есть свое время и место.
Посмотри на этих старых, чего они хнычут?! —
На одной там богемной даче говорила писательница, поэтесса,
То есть писатель, поэт, то есть как там нынче, —

Говорила, курила, в воздухе выводила
Загорелой и сильной рукой убедительные фигуры:
— Ну подумай сама, это ж надо быть просто мудилой,
Чтобы писать о любви за полтос,
И какой же надо быть дурой,

Чтобы верить этим пузатым эдмонам дантесам,
Чтобы слова их звучали, как в двадцать-тридцать!
Говорю тебе, для любовной лирики — время и место,
А потом уже стыдно, как жопою заголиться

И всем показать свое слабое белое тесто,
свое бесконечное «захотели-не-захотели», —
Когда ты уже только в зеркале видишь чресла,
И только свои, и если очочки не запотели…

Я сидела почти не дыша, не меняя позы,
Думала, что мне делать, когда подойдёт к полтосу,
Следила за дымными кольцами, за фигурами в воздухе,
А она говорила, что всем пора перейти на прозу,

И вечер был томным и темным, вино было красным,
Озеро молчало себе беспристрастно,
Судьба любовной поэзии и моего полтоса
Задавала вопросы и прикапывала вопросы.

А сегодня посмотришь в паспорт и думаешь, лоб наморщив,
Что не время писать о любви, что не те режимы,
Что вот эти самые упомянутые — уже не очень,
То есть нет, совсем, к сожалению. А мы всё ещё живы,

А вопросы, оставшиеся в крапиве за баней,
В аистином гнезде, в сырых и шуршащих сумерках,
Переживут нас всех. В самом деле: важно ли, кто там умер как
И кого ты успел прочитать, а кого забанил,

Если за ним осталась неизменная, как эклиптика,
Вне времени и пространства любовная лирика, —
Не по возрасту, не пригоже, стыдись и кайся. —
А они уже умерли, им всё можно, и не икается.

тут вампиры, конечно, есть, говорит она,
обводя рукой угодья, усадьбу, поля, луга.
а по небу летит и рвется темная синева,
светотень грозовая прыгает на четырех ногах,
убегает в траву, за ней накатывает волна,
проливается сквозь, оставляя чавкающий разлом.
— ты от края-то отойди, — говорит она. —
а вообще нам тут повезло.

мы живем спокойно. в реке полно окуней,
в сельпо завозят просекко каждый четверг.
на заправке хороший бензин. выпадает снег,
и когда он идет, даже можно смотреть наверх.
а вампиры, конечно, есть, но им тяжело.
в профсоюз не сбиться, больничная касса их не берет.
их конечно, знает по имени все село.
давно тут живут. ну, прикрывают при разговоре рот,

ну, просто стараемся не поворачиваться спиной.
ночью, кстати, рекомендую закрыть окно.
а тебе очень душно и как-то странно темно,
но всё освещается вдруг, всё очень освещено,
как бывает ясней всего, как бывает во сне,
пыльное золото солнечного луча
сеется сквозь штормовой разрыв, и видно вполне
неровные, перистые очертания ее плеча,

по небу треплет разбитый воздушный шар,
он летит, вращается и не падает, пусто внутри.
кто-то возится в заводях, в камышах.
вода втянулась, остались ржавые пузыри.
а ты не царь пищевой цепочки, ты не знаешь, кто ты.
неправильный прикус с детства, рекомендации ВОЗ,
и тонкая пленка цивилизации держит от темноты,
но дрожит, и немного неловко не знать, насколько всерьез.

интересно, а можно на самом деле
прожить хотя бы неделю
без фиги в кармане?
чтобы не волноваться. по-честному, без обмана.
чтобы ты говоришь: «панамку надели?»,
и все говорят: «надели!»
«поели?» — «поели!»
и чтобы все, кто болели, переболели,
и здоровый дух сам собой
зародился в здоровом теле.
давай представим, что мы абсолютно всех одолели.
(ну, на неделю, господи, можно же!)
что все летевшие долетели и сели,
новости вдруг отмылись и побелели,
все грустившие ободрились, повеселели,
и еще спать по много часов подряд, не являясь целью.
и чтобы никто из друзей не являлся целью.
чтобы все, кто может, простили, остальные забыли.
а те, кому мы надоели,
чтобы шли себе мимо куда-нибудь (без них тошно).
да, чтобы любили.
(и внутренний критик чтобы просто заткнулся.)
закрытое чтобы открыли.
раскопанное зарыли.
трамваи пустили.
дыру зарастили.
тревожность прибили.
громкие звуки — чтобы, ладно, пугали, но не так сильно.
да я понимаю.
сейчас вы придете и скажете,
где именно на земле
меня ждет всё это
изобилие изобилий.
хорошо рифмуется, ну и так далее, ха-ха-ха.
я же просто спросить.

Бог сна, тасующий в рукаве
Эпохи и времена.
Скажи, на какой ты сидишь траве?
Мне тоже она нужна.
Я тоже хочу на такой траве
Пасьянсы раскладывать в голове,
А если приспичит, упасть в траву
И чувствовать, что живу.

Но нет у тебя для меня травы,
Одни лишь цветные сны.
И те по пути через раз, увы,
Люстрирует бог войны,
И боеголовки сует: убей,
И сеет свое зерно,
Но я заманю пировать голубей,
И пусть не взойдет оно.

Когда наиграется бог войной,
Мы все за его спиной
Торопимся хлеб покупать и сыр,
Половники и часы,
Торопимся быт и уют вести,
А бог одиночества нам свистит,
Зовет на ветру и с прямой спиной
Стоять под войны стеной.

Я знаю бога других кровей,
Он есть в моей голове.
В его я подмышке хочу уснуть,
Как в самой густой траве,
Стараясь высмотреть в новом сне
Далёкого вестника на коне,
Который трубит, что надежда есть,
Когда ее, в общем, нет.

Который трубит, что была вода
И будет ещё вода,
Который трубит, что взойдет звезда, —
Всходила ж она всегда,
И выйдут стада, прорастут слова,
Пожарища скроет дурман-трава,
И мед с молоком потекут легко
По складкам моей земли.
Но космос закручен по часовой,
Проснешься с жеваной головой,
Выходишь в утро едва живой,
А там Иерусалим.

в санатории в Кавминводах
на третьем этаже, недалеко от лифта,
девочка, имени которой не помню,
кричала мне в лицо:
«Нервные клетки, между прочим, не восстанавливаются!»
совершенно не помню, чем я ее расстроила.
впрочем, она дня через два
попала в больницу с аппендицитом,
и весь оставшийся отпуск мама ее навещала.

ее мама была миловидна.
наверное. хотя я в свои десять лет
предпочитала принцесс, Белоснежку или Мальвину.
я рисовала их на бумаге для записей,
толстой бумаге какого-то технического назначения,
ее было проще купить.
на одном рисунке все принцессы, и Буратино с ними,
были голыми, мылись в душе.
мама моя, найдя рисунок,
на неделю запретила мне читать.

мама девочки, имени которой не помню,
была брюнеткой. мы завтракали за одним столом.
папа шутил и любезничал, пока мы вместе
ели неизменную половинку яйца с майонезом
и еще полстакана сметаны с сахаром
(сахар я сыпала сама, меня бабушка так научила).

в этом здании лифт шел
только до третьего этажа, а потом
надо было по ковровой дорожке
до самого конца коридора,
и тогда можно подняться на наш шестой
(я выучила слово «солярий», но представляла себе его
как открытый балкон под мягким сентябрьским солнцем;
я выучила слово «санкнижка», слова «нарзан» и «курзал»,
а еще «Бештау» и «Ессентуки»).

если на этом же лифте вниз,
там были комнаты для ингаляций
(я выучила слово «ингаляция»).
пластиковые трубки, теплые аппараты
и маслянистый, тяжелый запах
эвкалипта.
еще были ванны с минеральной водой,
один раз я лежала в такой,
и все тело щекотно
покрывалось маленькими пузырьками,
а вокруг было гулко и кафельно, резиново и безлюдно,
пока не пришла медсестра
и не выдернула пробку.

во дворе стояла женщина-дискобол,
ее мышцы говорили об исключительно хорошем питании.
это был санаторий какого-то там партсъезда.
ладно, двадцатого партсъезда
(я выучила слово «партсъезд» и довольно-таки многое помню),
а недалеко, в конце улицы Кирова, был вход в парк.
я любила парк (я выучила слово «терренкур»).
я знала, где Красные камни, Серые камни, Синие камни,
я помнила высоту Синих: 1163 метра. выше я не была.
я знала, с какой высоты открывается шапка Эльбруса
и с какой высоты их становится две.
там я полюбила и навсегда люблю
залезать высоко и смотреть далеко,
если рядом нет моря, чтобы смотреть на море.

однажды в Иерусалиме
я стояла на автобусной остановке,
там, где Арлозоров пересекает Аззу,
стояла в вечерней тени,
погруженная в свои мысли.
внезапно в них врезался и начал ворочаться,
тяжелый, назойливый, со слоновьей грацией,
знакомый запах,
смешивая, меняя и вытесняя всё,
и так, пока я не занялась им полностью,
не разглядела его, не узнала его.
эвкалипт.
маслянистый, аптечный
запах моих ингаляций
с улицы Желябова
из санатория двадцатого партсъезда.

не думаю, что когда-то еще
у меня будет повод
всё это рассказать.

кнопку лифта заело и двери мучительно хлопают
это как выстрел в сердце внезапный флешбек
пуля летит превращаясь вращаясь краснеет лопается
конфетти разлетается ну и что ты за человек
что у тебя в голове от японии и до питера
как это все увязалось переплелось
боль догонит в свой срок но не буду же я торопить ее
чтобы быстрее перерождалась в злость

может быть время успеет сделать алхимию
тронешь а там уже пусто рубец аккуратный шов
что-то конечно ещё не раз прилетит за грехи мои
но допустим что всё было кстати и хорошо
а вот тут не трогай тут ещё держится корочка
а где кровит авось заживёт на моем веку
лучше помнить храм безмятежный как только от бога с иголочки
и телефонную будку на харадзюку
и память умело уводит вокруг да около
вымарывая по мелочам из списка грехов
оставляя только большую-большую луну над токио
и запах моих сигарет как они назывались хоть

II

а потом опять как и сколько-то лет назад
накрывает большой бедой
это тот момент когда ты уходишь в сад
и сражаешься с лебедой
потому что её понятнее как и чем
а поверх травы
непонятным печет и становится горячей
и вскрывает швы

это тот момент когда ты уходишь в лес
там рассеяна синева
и деревьям неважно кто выжил а кто воскрес
и ни пасхи ни рождества
может быть выжил род или умер род
или подлесок вытеснил затенил
а у людей
да тот же круговорот
выбило заменил

это момент когда ты уходишь вовнутрь
говоришь без меня пожалуйста без меня
потому что ничто взорвавшееся во всю грудь
ничего не меня
говорят сумасшедший возится с лебедой
из-за таких беда
синева растекается складывается водой
и берет туда

I

почему ты сказал то, что ты сказал?
я устал, чувак, я реально очень устал.
я проснулся ночью от гула и долго не мог уснуть.
я в гробу видал такую весну.

почему ты сказал то, что ты сказал?
потому что нужные книжки в детстве читал.
я верю, добро побеждает, и прямо сейчас. и мне
очевидно, на которой я стороне. вам нет?

почему ты сказал то, что ты сказал?
потому что история ходит по кругу и даже ходит назад,
потому что еще в семнадцатом столетии или, там, в пятом
до нашей эры было похоже. но вам непонятно.

почему ты сказал то, что ты сказал?
у меня есть сердце, и у меня есть глаза,
я вижу, что вижу, и что вижу, о том пою.
это очень страшно, кстати, на том и стою.
а если вам не страшно, то какой же вы человек?
не могу и представить, что у вас в голове.

а когда тебе страшно и важно то, что другим не важно,
это делит нас всех по сгибу, как лист бумажный.
потому что я побежал, потому что все побежали.
я завидую тем, кто верит еще в скрижали,
в твердую руку, в глобальный план, в триумфальный трамп.
вы уже перестали пить коньяк по утрам?
и вам не кажется, что мир дался ёбу?
о да, помидоры подорожали.

и если есть хоть что-то, что остановит весь этот бред, —
новый завет? нет. старый завет?
политика конфиденциальности? тактика френдования?
практика выживания, дозировка вливания?
ничто не отменит ни то, что есть, ни то, чего (больше) нет.

золотая лодочка моя дорогая
ты плывешь над нами кверху рогами
высоко над нами в первых днях весенних
расскажи пожалуйста что с нами всеми

что это за пьеса такая за драма
кажется мы всё это переиграли
белены объелись копытцем запили
или так всегда было да мы забыли

или так всегда было да мы дозрели
как котята в пору вошли прозрели
и вдруг стало видно всё чего видно
и за это всё без разбору стыдно

и за то что стадно и за то что страшно
и за то что тонет листком вчерашним
и устали делиться на наших ненаших
а вот ещё кто-то неделёный машет

это неродившиеся уже маячат
но не знаешь кому их лелеять нянчить
но не знаешь что им сказать навстречу
то не вечер детушки то не вечер

только и сидеть на краю постели
вы простите мы этого не хотели
ни сводок с севера ни боёв на южном
ничего вот этого нам не нужно

ни вот этой сечи ни кровавой пашни
ни того что стыдно ни того что страшно
а в окне только смайлик плывет круторогий
нас тут много лодочка нас тут много

я паршивый попутчик неважный друг
продолжайте поиск
у меня внутри нарисован круг
там проходит поезд
он проходит и в каждом его окне
города и села
а внутри как в аквариуме на дне
и газетка с солью
и колеса стучат попадая в такт
одиноких строчек
иногда мне кажется это так
иногда не очень
иногда внутри затихает гул
Пастернак подмостки
и судьба мне засчитывает прогул
за матрас нежесткий
за внеплановый вдох за спокойный день
за простое счастье
и за все что написано на воде
но вода не гасит
за послушай не мучайся так живи
иногда бывает
словно в мире как после дождя любви
и не убывает