Ася Анистратенко

человек воспитанный стаей битлз
узнается с утра в трамвае набитом
стоит как дурак с пустыми ушами
глазеет в окна и ничего
он не может слушать контент без бита
а от слова подкаст его сносит с орбиты
он не знает что надо продать послушав
родина продана без него

человек поколения я и космос
размещает выше себя вопросы
сквозь него по ночам проникают звезды
проходят космические лучи
он хотел бы всё измерять в парсеках
потому что застал череду генсеков
а от этого факта у человека
внутри спекаются кирпичи

так что он конечно провал истории
выдох ангела сбой риторики
отдых генов и педагогики
человек не пойми себя
поколение после возьмется за вилы
наладит мир по законам силы
вопреки родителям-имбецилам
вопреки пацификам и голубям

oh dear what can I do
я в садочке-саду о любовь найду
я найду свою милую ду-ду-ду
и тогда пойму что ту-ду

человек воспитанный в стае битлз
слишком многим хочет сказать отлюбитесь
любитесь там как-нибудь бог управит
а с него ни анализов ни шиша
но потом он взвизгнув влезает в свару
все дерутся и он стоит слепошаро
что-то надо делать а что не знает
это кредо его и его душа

он на самом деле воспитан волками
но всю жизнь разговаривает с дураками
и на этом съел бумагу и камень
а собак извините но западло
но зато уважает фоточки котиков
может ампир отличить от готики
и из чего возгорится пламя
и прочее нужное барахло

и у него правда есть это странное чувство
что где-то есть край где его попустит
что можно попасть туда ненароком
войти с паролем сезам отопри
и будет стая своих по крови
воспитанных трехголосой любовью
живущих в желтой подводной лодке
весьма закупоренной изнутри

oh dear what can I do
я в садочке-саду о любовь найду
я найду свою милую ду-ду-ду
и тогда пойму что ту-ду

это время прошло и настало другое
другое время
поприбавилось швов поубавилось места
в любом гареме
вся любовь отцвела как сезонный овощ
без корневища
you should try it some day быть настолько богатым и всё же нищим

и сидеть у реки над рекой на реке
на холме на круче
и смотреть как теряются вдалеке
превращаясь в тучи
все границы и все берега переходы
между мирами
так сидеть и сидеть понемногу отказываясь
от армий

от чужих интересов и переделов
от всех на свете
это время прошло и остался лишь холм
и трава и ветер
это время пройдет как проходит весна
и проходит осень
и река всё несёт и нагретого камня спина
выносит

а потом ты спускаешься в мир людей
и других двуногих
и по новой зависишь от их идей
а идей так много
говоришь не видите что ли дурак говорят
не видишь
и твою колыбельную ветер в поле поет
на идиш

и какое-то время проходит опять
наступает время
ни реки ни холма ни конца ни начала
и нет прозрений
от войны до войны на войне под войной расходясь кругами
ибо мы рождены ибо мы одно
и с двумя ногами

это время проходит пришел сентябрь
тихий вечер дома
ты ломаешь гранат его брызги летят
на свету медовом
говоришь с новым годом и может быть мирозданье управит
как ростки из камней прорастающие
мимо всяких правил

мы сидим на краю города улицы темноты
времени и галактики семантики и системы
наши стены впитали жар и карманы пусты
наши сердца антенны

слышно взвывают по очереди скорая миштара
слышно крадется за ними тихий доставщик пиццы
и облако укладывается в низину и до утра
облаком не напиться

что говоришь Шошана что мы делаем тут
кто-то другой моложе кто-то другой сильнее
в кластере нашем давно не сеют и не прядут
вяжут у батареи

в кластере нашем я говорю надо очки сменить
а то пишу и буквы расплываются на мониторе
но это не горе а то что сердце мое в тени
тоже уже не горе

положить ли за миссию сделать лучше клочок
камня среди пустыни ветра среди пустыни
кто-то другой умеет точно и знает о чём
даже когда остынет

кто-то другой у кого по слову вздрагивают города
мы у кого по слову лишь сухари и сушат
к гордости декабристов жены их изо льда
также и наши души

что говоришь Шошана сердце мое в тени
да ничего говорю и ему ничего не надо
лишь где-то внутри цикада потерянная звенит
из господнего сада

в санатории в Кавминводах
на третьем этаже, недалеко от лифта,
девочка, имени которой не помню,
кричала мне в лицо:
«Нервные клетки, между прочим, не восстанавливаются!»
совершенно не помню, чем я ее расстроила.
впрочем, она дня через два
попала в больницу с аппендицитом,
и весь оставшийся отпуск мама ее навещала.

ее мама была миловидна.
наверное. хотя я в свои десять лет
предпочитала принцесс, Белоснежку или Мальвину.
я рисовала их на бумаге для записей,
толстой бумаге какого-то технического назначения,
ее было проще купить.
на одном рисунке все принцессы, и Буратино с ними,
были голыми, мылись в душе.
мама моя, найдя рисунок,
на неделю запретила мне читать.

мама девочки, имени которой не помню,
была брюнеткой. мы завтракали за одним столом.
папа шутил и любезничал, пока мы вместе
ели неизменную половинку яйца с майонезом
и еще полстакана сметаны с сахаром
(сахар я сыпала сама, меня бабушка так научила).

в этом здании лифт шел
только до третьего этажа, а потом
надо было по ковровой дорожке
до самого конца коридора,
и тогда можно подняться на наш шестой
(я выучила слово «солярий», но представляла себе его
как открытый балкон под мягким сентябрьским солнцем;
я выучила слово «санкнижка», слова «нарзан» и «курзал»,
а еще «Бештау» и «Ессентуки»).

если на этом же лифте вниз,
там были комнаты для ингаляций
(я выучила слово «ингаляция»).
пластиковые трубки, теплые аппараты
и маслянистый, тяжелый запах
эвкалипта.
еще были ванны с минеральной водой,
один раз я лежала в такой,
и все тело щекотно
покрывалось маленькими пузырьками,
а вокруг было гулко и кафельно, резиново и безлюдно,
пока не пришла медсестра
и не выдернула пробку.

во дворе стояла женщина-дискобол,
ее мышцы говорили об исключительно хорошем питании.
это был санаторий какого-то там партсъезда.
ладно, двадцатого партсъезда
(я выучила слово «партсъезд» и довольно-таки многое помню),
а недалеко, в конце улицы Кирова, был вход в парк.
я любила парк (я выучила слово «терренкур»).
я знала, где Красные камни, Серые камни, Синие камни,
я помнила высоту Синих: 1163 метра. выше я не была.
я знала, с какой высоты открывается шапка Эльбруса
и с какой высоты их становится две.
там я полюбила и навсегда люблю
залезать высоко и смотреть далеко,
если рядом нет моря, чтобы смотреть на море.

однажды в Иерусалиме
я стояла на автобусной остановке,
там, где Арлозоров пересекает Аззу,
стояла в вечерней тени,
погруженная в свои мысли.
внезапно в них врезался и начал ворочаться,
тяжелый, назойливый, со слоновьей грацией,
знакомый запах,
смешивая, меняя и вытесняя всё,
и так, пока я не занялась им полностью,
не разглядела его, не узнала его.
эвкалипт.
маслянистый, аптечный
запах моих ингаляций
с улицы Желябова
из санатория двадцатого партсъезда.

не думаю, что когда-то еще
у меня будет повод
всё это рассказать.

буря воет дети прыгают
кепки плещут на ветру
обложись любыми книгами
всюду сказано умру

подходящий день для осени
ветер сносит голубей
позабыв повестку острую
восемнадцатый обед

кот не верит в апокалипсис
но глядит развесив хвост
как качается и кается
человечества форпост

заголовки распадаются
толерантные и нет
с тонной осени сражается
дворник сэр нурмухаммед

все летит в дыму и радуге
листья вверх и листья вниз
ничего не будет радуйся
монархист социалист

что стоишь закинув голову
козырьком накрыв глаза
вот по небу цвета олова
пролетают чудеса

масштабированной личности
твоего ли моего
показатели величия
вечно мнимого во во