мы едем вдоль оранжереи, распёртой какою-то хтонью,
волнуемой только любовью и смертью, а больше ничем,
и город уже прибивает во тьме к остановке бетонной,
как очень изношенный, оголодавший, усталый ковчег,
где светятся редкие окна, за окнами теплится ужин,
туман наползает, и каждый в тумане слегка одинок,
и в брюхе тумана мы — твари по паре — ступаем на сушу,
слегка уплывающую из-под наших расставленных ног.
в ковчег из ковчега. и, как позывные, наречия места,
чужие наречия — вечный напев вавилонских ворот.
почти получилось, почти что сойдем за своих, неприметных
и с правом стоять среди всех, иногда выбиваясь вперед.
и я среди всех — безголосой русалкой с блаженной улыбкой, —
кого-то обнять мимоходом, опять проводить, повстречать, —
стою вроде чьей-то безродной, потерянной, найденной рыбки.
а что там болит, никому не расскажешь: на суше молчат.